Кинокоррекция

Шлифовальщик

От автора:

Режиссёры упомянутых в рассказе прекрасных фильмов, простите меня за неуёмную фантазию! Это не глумление, а сарказм.

Ардальон Иванович Паскудников удобно устроился на диване перед телевизором с банкой пива и пакетиком смрадных сухариков. Утренние воскресные программы не отличались богатым выбором; он некоторое время щёлкал пультом, наконец, его выбор остановился на «Новых приключениях Неуловимых». Этот фильм он любил, «Неуловимые» ассоциировались у него с чем-то светлым, детско-пионерским. Поэтому Паскудников отложил пульт и стал, наверное, раз в пятидесятый смотреть про приключения отважной четвёрки.

Патластый Паскудников-младший умостился рядышком в кресле и отрешённо тыкал великолепно развитым, как у всех молодых людей его поколения, большим пальцем правой руки в телефон, успевая при этом время от времени равнодушно поглядывать на экран. Старший Паскудников, как в первый раз, с интересом следил за развитием событий на экране, в особо драматических местах подскакивал на диване и, не умеющий переживать молча, периодически дёргал сына:

— Ты смотри что делается, ирод! С карусели да на коня! Вот это фильм! Вот это люди были, настоящие! А вам только пиво жрать да по лавочкам харкать, дармоеды!

Ардальон Иванович всегда упрекал своего потомка в инфантильности, полной апатии и эгоизме, причём вполне заслуженно. При этом он противопоставлял ему своё поколение. И, хотя сам проработал всю жизнь в бухгалтерии «Водоканала», он считал себя причастным ко всем великим подвигам и стройкам былого.

Отвлекаясь на неразумное своё чадо, Паскудников-старший не обратил внимания на некоторые странности в фильме. Подсознательно же он почувствовал, что в действии фильма что-то не так, но не мог объяснить своего чувства. Фильм близился к финалу, неуловимые вчетвером склонились над умирающим Бубой Касторским. Неожиданно из-за прибрежной скалы совершенно не к месту появился раненый штабс-капитан Овечкин. Ардальон Иванович от крайнего изумления смял в руке недопитую банку пива, и струйки пахучей жидкости брызнули на ковёр. Экранный Овечкин крикнул:

— Братцы, взять этих негодяев, которые покусились на Святую Русь!

Неожиданно на берегу появились лощёные офицеры, вооружённые револьверами. Они дошли до баркаса и окружили неуловимых.

— Не люблю, когда супротив царя-батюшки выступают! — веско сказал Овечкин. — Не бывать вашей власти большевистской, кровавой, пока господь хранит Россию православную!

Ошеломлённый, Ардальон Иванович истеричным голосом завопил:

— Мать, иди-ка сюда!

В дверях комнаты показались колыхающиеся, как студень, телеса мадам Паскудниковой.

— Смотри, мать, что делается-то, а! Ты глянь, глянь на экран!

На экране офицеры арестовали всех четверых неуловимых, а Овечкин вслед им вещал:

— Это вы, большевики, расстреливаете всех направо и налево, а мы вас будем судить судом справедливым, российским. А тебе, Валерий Михайлович, мы ещё и за терроризм срок добавим. Потому как ты устроил взрыв в культурно-развлекательном заведении!

Миссис Паскудникова мощным интеллектом никогда не отличалась, поэтому, не поняв сути проблемы, уплыла опять в ванную наверчивать бигуди. Младший Паскудников, зевнув с подвывом, снова принялся издеваться над телефоном. Гимн «Боже, царя храни» вместо знаменитой финальной песни неуловимых нанёс окончательный удар. Схватившись за сердце, рассыпая на ковёр сухарики, Ардальон Иванович медленно сполз с дивана.

 

* * *

 

Бультерьеров Колян, хозяин автомагазинчика, всем своим видом, поведением и образом жизни опровергал религиозные теории о божественном происхождении человека. Наоборот, глядя на него, сразу становилось ясно, что человек имеет животное происхождение. В силу умственной недостаточности из всех жизненных благ он ценил только возможность сытно жрать и сладко спать.

Колян этим субботним утром проснулся поздно. Жену с детьми он отправил на выходные к тёще, а сам собрался провести выходные на всю катушку. Вечером соберутся друзья, можно будет баньку организовать, шашлыки.

Он зевнул во весь рот («сверкнув гландами», как говорила его супруга) и сладко потянулся жирновато-молочным телом, уже чувствуя во рту вкус шашлычка, залитого водочкой. Нашарил пульт у изголовья, включил роскошную «плазму».

Был предпраздничный день, поэтому по некоторым каналам показывали многосерийные фильмы за раз, все серии подряд. На этом канале шла очередная серия фильма «Как закалялась сталь». Колян некоторое время тупо смотрел, как плохо одетые и полуголодные комсомольцы строят узкоколейку.

— Во, млин, дебилы! — высказал своё мнение Бультерьеров сиплым со сна голосом. — Чё ковыряются в земле, пошли бы пивка попили… Совки, млин, хрен их поймёшь! Нахрен ваще этот коммунизм сдался!

На его наглом лице появилась презрительная ухмылка. Та самая победная ухмылка, которая украшала его лик при виде учителей, врачей, военных, в общем всех «лузеров», которых он презирал. То, что можно пожертвовать своим здоровьем, молодостью и жизнью ради каких-то идей, никак не укладывалось в микроскопическом мозге «хозяина жизни».

Пустыми глазами Колян смотрел, как к измождённому непосильной работой Павке Корчагину подошла Тоня Туманова.

— Я думала, что ты давно уже комиссар или что-нибудь в этом роде. Как это неудачно у тебя жизнь сложилась… — произнесла киношная Туманова.

— Да, я неудачник! — ответил ей Павка, понурив голову, — Я только теперь понял, что главное в жизни — это карьера и успех. А я, вместо того, чтобы двигаться вверх по карьерной лестнице и получать достойную зарплату, в земле роюсь.

— Вот именно! — прокомментировал Бультерьеров, — Землю колупать каждый дурак сможет! А ты вот попробуй своё дело открыть, тогда я тебя уважать стану как нормального пацана!

— Но я исправлюсь! — горячо сказал экранный Павка, — Вот увидишь! Я сейчас же выкину свой комсомольский билет, потому что комсомол — это сплошной тоталитаризм, а я не хочу быть винтиком! Я — свободная личность! И надо брать от жизни всё!

Павка швырнул на землю комсомольский билет и гордо зашагал мимо комсомольцев навстречу своей новой жизни, жизни «нормального» человека-потребителя.

К сожалению, Колян не читал Островского. Он вообще ничего не читал после школы, кроме рекламных эсэмэсок, регулярно сыплющихся на телефон. Поэтому такой странный поворот событий в фильме, отличающийся от «классического», его не удивил. Ещё раз сверкнув гландами, он отправился в душ, предварительно выключив телевизор.

 

* * *

 

Интеллигент Спинозов Роман Аристотелевич уже пять лет как развёлся с женой. Сегодня у него был очередной визит к четырнадцатилетней дочери, которая проживала у бывшей супруги. Вернулся домой он очень удручённый: дочь росла и, копируя олигофренов из многочисленных ток-шоу и сериалов, как и большинство её сверстниц, постепенно превращалась в визгляво-истеричную халду. Говорить она стала с модными противно-мяукающими интонациями. Общаться с такой дочерью Спинозову хотелось всё меньше и меньше.

Сидя за чашкой чая на одинокой кухне, он взял пульт и, «полистав», нашёл на каком-то канале военную эпопею «Освобождение». Шёл заключительный фильм эпопеи — «Последний штурм». Отличный фильм на некоторое время отвлёк Романа Аристотелевича от грустных мыслей о дочери.

На экране полковник подыскивал двух отважных бойцов, которые бы водрузили над рейхстагом знамя. Чашка чая дрогнула в руке Спинозова — флаг, предназначенный для водружения, был современный российский; тот самый, который во время войны был власовским.

— Сержант Егоров! Младший сержант Кантаров! — представились прибывшие бойцы, которым выпала великая честь.

Спинозов, не сводя расширенных от недоумения, граничащего с ужасом, глаз с экрана, нашарил на нижней полке тонометр. «Что за Кантаров? А где Кантария? Ведь и по истории учили, что должен быть Кантария», — думал Спинозов, терзая грушу тонометра. Давление было нормальным, температура, видимо, тоже. Не доверяя медицинскому прибору, Роман Аристотелевич на всякий случай проглотил две таблетки кордофена, запив их тёплым чаем. Всё это он проделал не отрывая взор от экрана, на котором над рейхстагом победно взвился российский триколор.

Однако вскоре он понял, что пора уже принимать какой-нибудь грандаксин или реланиум: на экране творились совершенно невообразимые вещи. Сталин костерил Жукова за то, что тот никак не может взять рейхстаг, а в это время Жуков бессильно орал на подчинённых, среди советских командиров творилась неразбериха, замполиты были все пьяные, смершевцы ходили по рядам бойцов и выборочно их отстреливали. И в самый напряжённый момент Жукову доложили, что прибыл штрафной батальон, ведь только штрафники смогут взять рейхстаг.

— Придётся использовать штрафников, — сказал Сталин в телефонную трубку, — Если честно, без них мы бы и всю войну проиграли, а не только эту операцию. Давайте, товарищ Жуков, посылайте их на штурм рейхстага. Только не забудьте потом их всех до единого тщательно расстрелять.

Штрафной батальон, который почему-то наполовину состоял из уголовников, построился в ожидании команды. У штрафников была одна винтовка на троих, и та учебная.

— Ну что, бойцы, мы должны выполнить и эту задачу! — сказал перед строем командир батальона, — Мы будем воевать не за Сталина, а за Россию нашу матушку!

Перед строем штрафников появился великолепных габаритов поп.

— Сыны мои! Вперёд! Вгоним супостата в могилу, ибо сейчас господь наш смотрит на нас! Аминь!

Батюшка повернулся к рейхстагу и, подобрав одной рукой полы рясы и другой подняв икону какой-то там матери, неожиданно резво для его комплекции затрусил к оплоту третьего рейха. За ним с криками «Бог нас любит и примет в царствие свое, если чо» с винтовками и палками ринулись на штурм рейхстага штрафники.

Этого Спинозов уже не смог вынести. Он метнулся в прихожую к телефону и дрожащей рукой выудил из тумбочки телефонный справочник:

— Алло! Это комиссия по фальсификации истории? То есть по работе с фальсификацией истории. У меня для вас важное сообщение…

 

* * *

 

Пожилая и одинокая Суперфосфатова Екатерина Петровна, учительница физики в средней школе, коротала вечер в своей постылой однокомнатной квартире, битком набитой кошками, журналами по вязанию и кулинарными книгами. Её стародевичья квартирка была для неё крепостью, цитаделью, оплотом тишины и уюта. Внешнего мира она боялась панически. Отведя школьные занятия, она быстренько покупала продукты, шла домой и запиралась за железной дверью.

Но контактов с окружающим миром не удавалось избегать. Больше всего на свете она боялась очумевших от любви к своим чадам мамашек, которые устраивали визг по поводу любой плохой отметки. Закономерность просматривалась явно: чем богаче семья, тем тупее чадушко, и чем тупее чадушко, тем злобнее его мамаша. Боялась Екатерина Петровна и школьного попа, ведущего «Основы православия» и являющегося замом директора по воспитательной работе. К сожалению, в её любимой физике было слишком мало божественного, и батюшку это раздражало.

Месяц назад Екатерину Петровну сильно напугал митинг возле школы «Высшая математика губит креативность». Организаторами митинга были нацистского вида молодцы из государственного молодёжного движения «Бяши». Развивая глубокую мысль министра образования бяшисты целых два часа скандировали: «Интеграл — это кал!», «Вычислил предел — посеял беспредел!». Они держали плакаты: «Бесконечно малые величины мешают бесконечно большим национальным проектам», «Вейерштрасс, ты не прав!», «Берёшь производную — содействуешь экстремизму!» и «Вычисляй экстремум методом перебора!». Потом они сожгли портреты Ньютона и Лейбница и удалились, а бедной Екатерине Петровне пришлось вызывать «скорую». С этого дня она, напуганная митингом, если уж и упоминала какое-либо приращение величины, то обязательно добавляла, что это злополучное приращение очень большое, и его ну никак нельзя считать дифференциалом.

По телевизору в этот вечер она искала что-нибудь хорошее, светлое, доброе. «Операция Ы или приключения Шурика» попала в её поле зрения. К сожалению, новелла «Наваждение» уже прошла. Жаль, Екатерине Петровне хотелось в который раз порадоваться зарождающемуся нежному чувству Шурика и Лиды: с годами Екатерина Петровна становилась сентиментальна и слезлива.

Ну да ладно! Можно и последнюю новеллу посмотреть, собственно «Операцию Ы». Она принялась вязать, поглядывая на экран. Хотя фильм был уже выучен наизусть, она пару раз хихикнула над особо смешными эпизодами. Однако в конце фильма стало не до смеха: на экране совершенно не по сценарию жуликоватая троица связывала Шурика по рукам и ногам.

— Послушай, совок несчастный! — говорил Бывалый, покачивая пудовым кулаком, — Ты вот тут стоишь, охраняешь не понять чьё добро. А мы хотим свободный рынок. И зарабатываем себе первичный капитал.

— А что такое «свободный рынок»? — спросил Шурик.

— Ну, видел колхозный рынок, где мы приторговываем? — спросил Балбес, — Так вот, такой же будет, только на всю страну, большущий. И все будут торговать, вместо того, чтобы в твоих политехах дурацких учиться. Понял? Торговать и делать свой бизнес — это тебе не синхрофазотрон, тут соображать надо!

— Тогда извините, — потупился Шурик, — Уж больно вы похожи на воров. Я ж не знал, что вы — безмены, то есть как это, бизнесмены.

— Ха, пока ещё не бизнесмены! Чтобы завести своё дело, знаешь сколько ещё складов нужно обчистить! Вот директору базы гораздо легче, он первичный капитал уже давно себе наворо… э-э-э… заработал. Чем больше наворуешь при «совке», тем уважаемее станешь при рыночной демократии. Что тут непонятного!

Давно уже кончился фильм, а Екатерина Петровна в глубочайшей задумчивости машинально месила спицами воздух. Многочисленные кошки, поняв, что с хозяйкой что-то неладно, сидели молча и терпеливо ждали, когда она выйдет из ступора и пойдёт их кормить ужином.

 

* * *

 

— Ну что замолк, соловей красноречивый? Давай излагай далее! — сказал министр культуры и далеко цыркнул слюной сквозь передние зубы. Плюгавый председатель комиссии по коррекции кинематографа, почтительно хихикнув, продолжил свой доклад перед коллегами по министерству культуры.

— Итак, господа, на чём я остановился? Ах да, как раз на современном отечественном кинематографе. После отмены советской цензуры мы ждали, что на экраны хлынет огромное количество шедевров, которые зажимались недалёкими коммунистами. Как ни парадоксально, но на экраны при демократии хлынуло одно… как бы это помягче сказать и без рифмы, одно… некачественное кино. А ведь задача нашей киноиндустрии какая? — Председатель комиссии сделал паузу. В наступившей тишине громко рыгнул министр культуры.

— Наша задача, — продолжил председатель комиссии, не дождавшись ответа, — Посредством кино воспитание нового человека, демократично-рыночного, свободного от оков диктатуры. Но этот самый новый человек почему-то охотнее смотрит кино, созданное при Советах, чем наше современное российское кино. А наши режиссёры старались, бедные, и исторические фильмы ставили про любовь, и правдивые военные сериалы, и комедии весёлые про пьянку и про тортом в рожу…

Поэтому приходится признать, что пережитки прошлого сильны, и режиссёры не в силах с ними справиться. Тогда пришлось пойти по другому пути: начать делать продолжения популярных в то время фильмов и разнообразные римейки. Опять незадача! Продолжения выходили блёклые, римейки скучные. Попробовали тогда колоризацию. Тоже народ не в восторге. Как же нам вести агитацию за новый образ жизни? Как воспитывать новые поколения?

Идея пришла неожиданная и блестящая — использование информационных технологий. Они сейчас настолько развиты, что позволяют переделывать целые сцены в фильмах. Был даже придуман термин — кинокоррекция, то есть приспособление старых фильмов под новые исторические условия. Согласитесь, в наше время смешно смотреть, например, фильмы о комсомольцах тридцатых годов; юный зритель просто их не понимает. А новые фильмы для юношества выходят или пошлые или просто дурацкие. Поэтому проще взять какой-нибудь советский фильм и немного его изменить с помощью компьютера, подкорректировать под новую мораль нового общества.

Аудитория загудела и зашевелилась.

— Лаборатория кинокоррекции хорошо поработала в этом году, — возвысил голос председатель комиссии, — Почти все наиболее популярные советские фильмы были скорректированы. Мы готовы в следующем году взяться корректировать и советские документальные фильмы. Вот, собственно, и всё.

— Молодец, яйцеглавый! — похвалил докладчика министр культуры, — Эй ты, слышь, лысый!

Один из замов министра послушно подскочил и по-военному вытянулся в струнку.

— Ты слышал, что люди умные говорили? — спросил министр культуры, — Ты у нас за песни отвечаешь? По-моему, и российские песни после отмены цензуры выходят… не очень хорошие. А вся эстрада наша доблестная перепевает старые советские песни, уже ничем не брезгуют, даже из мультиков всё повыбрали. Петь уже нечего скоро станет! Ты идею коррекции понял? У тебя задача легче, не нужно никаких инфо… этих технологий использовать. Давай-ка займись текстами песен, их нужно скорректировать. Собери команду, поэтов, подчистите тексты песен, рифмы позаменяйте, совковщину повыскребите… И пусть поют на здоровье политкорректные песенки без коммунизма этого, чтоб его!

Министр культуры задумчиво поскрёб под мышкой.

— А где у нас ответственный за литературу?

Источник: http://zhurnal.lib.ru/s/shlifowalxshik/kinokorrektsija.shtml