Кадриль

Шлифовальщик

Может показаться невероятным, но абсолютно всё описанное здесь является былью.

 

Предприятие ОАО «Металлургический консорциум» готовилось к празднованию своего юбилея. Собственно, пять лет, это не такая уж и великая дата, но руководство «консорциума» преподносило эту дату как важнейшую веху в развитии страны, нечто среднее между Днём Победы и Первым Мая. Из-за юбилея коллектив редакции многотиражки с одноимённым названием работал в небывалом напряжении.

Перед обеденным перерывом главный редактор, Кривоносов Николай Петрович, относительно молодой человек с аккуратным пивным брюшком, закончив бравурную статью с описанием головокружительных достижений предприятия за пятилетний период, пошёл проверить работу коллектива редакции. Коллектив был маленьким, поэтому главному редактору приходилось быть «играющим тренером», то есть добрая половина статей в каждом номере газеты выходила из-под его бойкого пера. Благо, писать было несложно, вкусы «кураторов» газеты — руководства предприятия — были хорошо известны. И газета раз за разом выдавала «позитив»; причём, когда Николай был в ударе, он переплёвывал своим оптимизмом даже дикторов новостей центральных телеканалов.

Верстальщик Женя Молодчиков, которого все звали «верстаком», увидев шефа, отработанным движением мыши захлопнул пасьянс, моментально развернул макет газеты на экране и изобразил вдумчивую мину. Его отличала юношеская жизнерадостность, страсть к пиву, мобильным телефонам и Интернету, а также любовь к накоплению различных сертификатов от фирм-разработчиков программного обеспечения. Стена за его спиной была вся увешана этими радужными бумажками в рамочках; наличием этих бумажек он пытался компенсировать своё природное скудоумие. Знаменит он был тем, что однажды корреспонденту городской газеты на вопрос «что за праздник мы празднуем 4 ноября» брякнул, что в этот день русские выбили крымского хана с Изюмского шляха.

Исполнительный и добросовестный штатный поэт и по совместительству фотограф Вася Корнейчуков, прозванный «Васясей», корпел над очередным шедевром. Ему было поручено написать оду в честь юбилея «консорциума». Николай мельком глянул на монитор — поэма находилась в стадии доработки.

Начиналась она так:

Средь горы суровой, мрачной
Наш Консорциум стоит.

«Консорциум», конечно, с большой буквы. Далее следовали вирши с подобными рублеными рифмами, в которых рассказывалась славная история предприятия. Финал сего творения был вполне логичен:

С юбилеем поздравляем,
Пожелаем много лет!
И вдогонку посылаем
Всем работникам привет!

Николай не выдержал и прыснул. Васяся подозрительно покосился через плечо на шефа, но редактор уже успел сделать серьёзное лицо. У Васяси было два несомненных достоинства: он мог изуродовать на фотографии любого писаного красавца (как у него это получалось, одному богу известно) и он мог написать стихи любой длины на любую заданную тему. Стихами он начал осчастливливать человечество года три назад, когда по собственной инициативе написал несколько четверостиший для отдела главного энергетика. В стихотворении присутствовали умопомрачительные рифмы типа «синхронный — асинхронный», «генератор — трансформатор» и тому подобное. После чего он решил, что его посетила муза, и с тех пор стал регулярно творить, не обращая внимания на бурное веселье читателей газеты.

Третьим сотрудником, вернее сотрудницей, была корреспондент Зинаида Витальевна Редькина. Она была самым аккуратным и самым исполнительным сотрудником редакции. До «Металлургического консорциума» она много лет работала в городской газете обозревателем. Её всегда отличало необычайно острое политическое чутьё, поэтому её статьи были просто образцом политкорректности и совершенно точно отражали все политические настроения в стране на любом этапе. В «застойные» годы она писала о стройках и урожаях, иногда осторожно поругивая «отдельные недостатки»; в начале перестройки она клеймила взяточников, пьяниц, «теневиков» и бюрократов; в разгаре перестройки она славила «кооперативы» и хулила Сталина, причём от статьи к статье упоминаемое число репрессированных росло по экспоненте. При «демократии» она ругала «прогнивший тоталитаризм», неустанно нахваливала Запад и радовалась, что мы наконец-то возвращаемся в лоно «европейской цивилизации». Когда пошла мода на патриотизм, её статьи стали сочиться любовью к родине и трёхцветному флагу, который она успела возлюбить с невероятной силою. Замелькали «возвращение к корням и истокам», «православие», «духовное возрождение», «берёзки» и прочая кондово-сермяжная атрибутика. В многотиражке она вела постоянную рубрику с неудачным двусмысленным названием «Местные хроники» и терпеть не могла, когда в беседе кто-нибудь хитро косился на неё и говорил: «Как пишут местные хроники…» и при этом делал характерный выразительный щелчок по горлу.

Николай вернулся в свой кабинет, открыл статью и начал вспоминать эти последние пять лет своей работы в «консорциуме». До этого предприятие называлось скучно — «Бурьяновский металлургический завод». В семидесятитысячном Бурьяновске завод был самым крупным предприятием; при «кровавом большевистском режиме» у завода были свой ледовый дворец спорта, плавательный бассейн, профилакторий, дворец культуры и множество детских садов и общежитий. Пять лет назад завод выкупил олигарх местного разлива Геннадий Павлович Гнилов; присовокупив к заводу несколько своих магазинов и фирмишку, скупающую металлолом у алкашей, он гордо обозвал своё детище «Металлургическим консорциумом». Потом он начал аккуратно избавляться от «неэффективных» придатков; спортивные учреждения и дворец культуры были переданы муниципалитету, в профилактории создали торгово-развлекательный центр, в детских садиках разместились различные учреждения, сотрудники которых мало походили на детишек. Зато город украсили новый храм божий перед заводоуправлением и странное учреждение «Демидов-холл». Гнилов был большой поклонник Демидова и любил себя сравнивать с ним, мол, благодетель, хозяин земли уральской и прочее.

Одно было хорошо с новым хозяином — с ним не приходилось скучать. Видимо, жуткие тоталитарные годы не прошли бесследно для гниловской головы, поэтому каждый год он отчебучивал что-нибудь новенькое. Началось всё со строительства в скверике перед заводоуправлением огромной пирамиды ярко-сиреневого цвета, как раз напротив храма, что придавало околозаводскому пейзажу некоторую сюрреалистичность. Гнилова поразила псевдонаучная статья в какой-то жёлтой газетёнке о целительных свойствах пирамид, самозатачивающихся ножах внутри подобных пирамид и прочих чудесах. Из Москвы в Бурьяновск срочно был выписан специалист по пирамидам и разным «венчурным» технологиям — бородатый молодец с безумными глазами. Он и был главным руководителем работ по строительству этой пирамиды; на завод его приняли «советником генерального директора по общим вопросам» с чудовищным окладом, месячный размер которого превосходил годовой бюджет местной детско-юношеской спортивной школы. По окончании строительства был выпущен приказ по заводу, предписывающий руководителям от начальников цехов и выше дважды в день посещать эту пирамиду — стоять в ней по полчаса за каждый сеанс и «открывать чакры». Боясь попасть в опалу, руководство завода покорно плелось по утрам и вечерам в это душное строение отвратительного сиреневого цвета и там «поглощало прану», смешанную с запахами пота и табака. Начались склоки и доносы вроде «довожу до Вашего сведения, что тот-то и тот-то не достоял в пирамиде пять минут, тем самым нарушив…». На счастье пирамидная лихорадка была недолгой и в настоящее время пирамида бесполезно торчала в скверике; внутреннее её пространство уже начали использовать для других известных целей, никак не связанных с открытием чакр и самозаточкой ножей.

Но начальники рано радовались. Далее последовала эпоха «очищения организма от шлаков». В городе появилась какая-то шарлатанская фирма, выводящая шлаки из организмов почему-то с помощью клизмы. Несчастное руководство, повинуясь новому приказу, трижды в день совершала этот богомерзкий ритуал. Николай вспомнил, как его бывшая одноклассница, бывшая замужем за главным механиком завода, жаловалась, что у её мужа больной кишечник, ему категорически противопоказана клизма, и вечерами у него идёт «оттуда» кровь. Но на все её уговоры бросить это «исцеление» отказывался под предлогом, что ему семью надо кормить, и что такую зарплату ему нигде больше платить не станут, если уволят.

Период клизм продолжался около года, пока его не сменил другой период — период психологических тренингов. Теперь в коридорах управы звучали слова «командообразование», «слабое звено в команде», «поддержка команды» и подобный тренинговый суржик. От тренингов Николаю уже не удалось отвертеться, и он был вынужден, чувствуя себя полным дебилом, ходить по лабиринту, держась за верёвочку, с «членами команды», «искать крысу в тёмной комнате», и, сидя на стуле, падать со стола спиной вместе со стулом на руки членов команды для «снятия внутренних барьеров». Ему больше всего на свете хотелось узнать, как команда сможет удержать падающую со стола главную бухгалтершу, полуторацентнерную тушу, но, к сожалению, она была в другой команде. Зато «тренингнутые» получали заведомо больше хозяйской милости, нежели остальные: Николаю была увеличена зарплата и выдана разовая премия в размере трёх окладов.

Подошло время обеда. Николай на выходе из помещения редакции крикнул «я в столовую» и быстро ретировался. Ему не хотелось, чтобы за ним увязался обедать «верстак» Женя, который весь обед будет жужжать о сотовых телефонах, тарифах или каком-нибудь новом блокбастере, который он закачал по сети. В это время в столовой было немного народу, Николай успел вовремя: за ним в столовую вплыла стайка заводских «лебёдушек» из бухгалтерии с кошельками в пухлых ручках. Ощущение было такое, что комплекциями сотрудницы бухгалтерии пытались догнать и перегнать свою начальницу — главного бухгалтера предприятия, но немного не дотягивали. Сейчас они мирно щебетали об огурцах, варенье, детях и мужьях-«неудачниках», но Николай знал, что они могут быть превращаться в грозных птиц: когда приходишь к ним во время чаепития подписать какую-нибудь справку. «Молодой человек, выйдите за дверь, вы что, не видите, что мы заняты!? Вас разве приглашали войти!?»

Николай представил, что будет, если в столовую неожиданно нагрянет личный врач Гнилова, и улыбнулся. Сейчас в «консорциуме» шла новая эпоха — голодание.

Отголодавший сорок дней до конца жизни становился лучшим другом Гнилова, который самолично уже отголодал. В отличие от пирамидных и клизменных эпох, голодание было объявлено добровольным. Как ни странно, почти всё руководство предприятия объявило о желании поголодать. Вначале голодающие были предоставлены самим себе, естественно, днём они терпели, а по приходу домой обжирались как свиньи. Потом опять на стол хозяину посыпались доносы друг на друга, мол, кто-то кого-то видел после работы в продуктовом магазине или в кухонном окне жующим. Поэтому Гнилов решил прекратить этот базар и после работы всех голодающих отвозили ночевать в «Демидов-холл» под контроль личного врача.

Врача этого неголодающие боялись панически. Если он кого-то звал к себе на «консультацию», то обязательно в ходе неё он обнаруживал множество болезней, которые лечились только одним методом — голоданием. Обо всех консультациях он докладывал лично Гнилову, поэтому не прийти к нему на приём было равносильно самоубийству. Когда он шёл по коридору управы, все неотголодавшие сотрудники начинали срочно прятаться по кабинетам; молодёжь дала ему меткое прозвище «Ловец душ». Если ему попадался неосторожный сотрудник, то он ловил его за руку и с жуткой улыбкой, похожей на оскал черепа, ласково спрашивал: «Вы, по-моему, у меня на приёме ещё не были. Давайте-ка, я вас на сегодня запишу, покажите пропуск, пожалуйста, чтобы я мог вашу фамилию правильно списать!». Отговорки вроде потери пропуска не спасали, Ловец душ всегда добивался идентификации жертвы. Плоды его деятельности были хорошо видны — многие управленцы ходили истощённые, синюшные, с воспалёнными глазами; из-за этого заводоуправление очень напоминало концлагерь.

В дверях столовой показался местный депутат и по совместительству советник генерального директора по связям с общественностью (сколько дурацких должностей существовало на несчастном заводе!) Маврин Валентин Геннадьевич. Он был главным куратором газеты, всё его кураторство заключалось в «воспитании сотрудников газеты в корпоративном духе» и в подаче идиотских советов (недавно предложил печатать газету горизонтально в альбомной ориентации). Ему было простительно, потому что о печатном деле он имел смутное представление. В далёкие «застойные» годы он трудился инструктором горкома партии; коммунистом он был неважнецким: много пил и к женскому полу был неравнодушен. Однако каким-то чудом он удерживался в горкоме и в самой партии, мысленно хваля судьбу, что он вступил в партию не в тридцатые годы и его не вычистили. Однажды он поехал в областной центр на закупку партийной литературы и умудрился за два дня промотать все деньги, выданные ему под отчёт. Это было последней каплей — после заседания бюро горкома его с треском выперли из рядов партии. И тут фортуна улыбнулась Маврину — началась мода на публичные выходы из партии и показушные сжигания партбилетов. Маврин объявил, что его из партии выгнали «за правду», «за демократию» и, естественно, «за борьбу с привилегиями». На этой мутной волне, поднявшейся по стране, он вполне удачно всплыл и сделал себе успешную карьеру в политической жизни. Сейчас он очень неплохо устроился под бочок к Гнилову, пользовался спецстоловой, ездил на роскошной машине, почему-то напрочь позабыв о привилегиях. Николаю в своё время он помог только в одном — создать «корпоративную легенду». По легенде выходило, что Гнилов начал свой нелёгкий путь бизнесмена с выращивания «своими руками» огурцов в самодельной теплице. Некоторые граждане города, плохо знакомые с американскими легендами («сперва ботинки чистил на улице, а теперь миллиардер»), принимали за чистую монету, но большинство, конечно, хихикали в кулак, зная Гнилова как фарцовщика и спекулянта.

С широкой пепсодентовой улыбкой Маврин приближался к столику Николая. Он уже сытно пообедал в директорском зале, не желая питаться вместе с быдлом; улыбка его не предвещала ничего хорошего.

— Здравствуйте, Николай! — редактор терпеть не мог американизированного обращения на «вы» и по имени, но пришлось улыбнуться в ответ.

— День добрый, Валентин! — при этих словах Николая передёрнуло. Маврин, играя в демократию, всегда требовал, чтобы и его называли подобным образом.

— Вам, Николай, требуется в праздничном номере газеты разместить ещё одну информашку. Генеральный лично приказал, чтобы вы сами взяли это интервью.

— У кого? — спросил Николай, нутром чуя что-то нехорошее.

— У Русалкина. Он сейчас в «Демидов-холле», после обеда поезжайте.

Некий господин Русалкин три дня назад прибыл в Бурьяновск. Какова его миссия, никто не знал. В тот день по указанию Гнилова Николай встречал его на вокзале, чтобы препроводить в гостиницу. Бородатый Русалкин сразу поразил его диким костюмом: русская косоворотка и картуз выглядели диковато даже в такой глухой провинции как Бурьяновск. По дороге к гостинице Русалкин помалкивал, но, когда проезжали памятник Ленину, он пробурчал что-то вроде «и тут этот идол торчит, губитель земли русской». Завязался разговор, вернее монолог, в ходе которого Николай услышал набившие оскомину истины о том, как «жидобольшевики» загубили «русскость» в русском народе, что только через «самобытность» и «исконность» можно возродить русский народ и прочую галиматью. Редактор не стал возражать, потому как с подобными маньяками было трудно вести беседу, он знал это по опыту. Николай на своём веку повидал немало таких молодчиков с бешеными глазами, брызгающих злобной слюной при упоминании о большевиках.

Три дня этот самый славянофил ошивался в управе, пугала неизвестность: с чем же приехал Русалкин, и что грозит несчастным работникам предприятия на этот раз. Управских женщин больше всего поразил его костюм (он продолжал носить косоворотку), частое вворачивание в разговор слов «соколик», «касатик», «голубушка» и пикантное употребление мата в речи. Русалкин считал мат «неотъемлемым элементом русской культуры» и поэтому старался прослыть культурным человеком. Одно дело, услышать мат от рабочего, который с огромным удовольствием отматерит любого управленца, другое дело от якобы культурного человека, который приехал на завод с какой-то загадочной миссией.

Через час Николай подъезжал к «Демидов-холлу». Это было большое здание, изнутри и снаружи модернизированное «евроремонтом». Когда-то дед Николая (царство ему небесное), мудрец и философ, которые ещё встречались в глубинке, впервые увидев такой евроремонт, изрёк: «Вот и вся страна наша, Коля — один большой евроремонт: снаружи всё красиво, хоть и дёшево, а внутри гниёт и тараканы бегают. Сплошная показуха, потёмкинские деревни».

Из-за закрытых дверей здания доносились приглушённые звуки чего-то задорного, русского. Николай вошёл, пересёк «предбанник» и вошёл в зал. Представившаяся ему картина была настолько миролюбива и неожиданна, что он остолбенел. В зале танцевали кадриль. Слоноподобная главбухша, лихо взбрыкивая, отплясывала с кишечнобольным главным механиком. Измождённый постоянными голодовками сам Гнилов наяривал с симпатичной начальницей техотдела. Главный инженер с шелушащимися ушами бойко притопывал, как застоявшийся конь. Длинная как жердь его партнёрша, кадровичка, даже привзвизгивала. Ловец душ неуклюже топтался на месте, продолжая по привычке глазами выискивать жертв, хотя в душе понимал, что с этого дня он уже не в фаворе. В зале топталось пар двадцать — всё руководство завода. Вакханалией руководил неутомимый Русалкин, который играл на гармони и успевал при этом носиться из конца в конец зала, делать замечания, показывать, как нужно кружиться, сцепившись локтями, делать повороты, вертеться со скрещёнными руками, отступать линиями. Вот он, новый этап развития предприятия — народные танцы!

— А ты, голубчик, чего скромненько в сторонке стоишь? — услышал Николай и от неожиданности вздрогнул. Неожиданно наступила тишина, замолк баян и обалдевший от созерцания кадрильных фигур редактор увидел подходившего к нему Русалкина. Вспомнилось лемовское «ты что, соколик, солнышку не рад, цветочкам».

— М-м-м… Да я к вам, как-то… За интервью… — замямлил Николай. Русалкин энергично помотал бородой.

— Так дело не пойдёт! Ты, милок, ничего не сможешь написать, пока сам не прочувствуешь душой свои корни русские. Давай-ка, касатик, в круг! По местам, славяне! С третьей фигуры, и-и-и!..

Николай, испугавшись мрачного гниловского взгляда, изобразил, как Клапауций, стойку «радостно». От нелепости происходящего на его разум накатил дурман, и всё стало казаться странным сном. Он тряхнул головой, избавляясь от мутной волны, осмелев, подхватил одиноко стоящую невдалеке секретаршу Гнилова, и весело завертелся в кадрили.

 

* * *

 

Всё это было до экономического кризиса. В самом начале кризиса Гнилов продал завод финансово-промышленной группе «Еврогрупп Энтертаймент». Вместе с Гниловым с завода, как водится, ушла главбух. В результате проведённой новым генеральным директором «оптимизации» «Демидов-холл» был расформирован как «нерентабельный». Ловец душ и Русалкин уволены. Главный инженер и главный механик по-прежнему трудятся на заводе. Общее число работающих на заводе было сокращено в два раза.

Многотиражка была также расформирована за ненадобность, теперь за «корпоративный дух» отвечал журнал «Евромэгэзин», выпускаемый промышленной группой. Редькина вернулась в городскую газету аж начальником отдела рекламы, «верстак» Молодчиков уехал в областной центр искать счастья, с тех пор известий от него не поступало. Поэт Васяся, не реализовавшись творчески, запил и перебивается случайными заработками. Николай Кривоносов по редькинской протекции был принят в городскую газету и теперь работает под её началом в отделе рекламы.

Источник: http://ideagenerator.livejournal.com/1699.html