Культурные корни осуждения «сталинизма»

 

В Тридевятом государстве

(Трижды девять — двадцать семь)

Всё держалось на коварстве —

Без проблем и без систем.

* * *

Тишь да гладь, да спокойствие там, —

Хоть король был отъявленный хам,

Он прогнал министров с кресел,

Оппозицию повесил —

И скучал от тоски по делам.

 

Владимир Высоцкий «Странная сказка»

Все мы можем наблюдать такой феномен — все антисталинисткие штампы уже давно опровергнуты, на эту тему написана куча книг, однако в среде интеллигенции принято также горячо осуждать «культ личности», точно на дворе до сих пор шестидесятые и двадцатый съезд был почти вчера. В чём причина устойчивости этого явления? Конечно, продажные журналисты, церковники и официальные лица занимаются этим по должности, богатым людям социализм и безо всякого Сталина ненавистен тоже по весьма понятным причинам, но в чём причина такого устойчивого треда со стороны интеллигенции? В том числе и среди обычных научных сотрудников и студентов, для которых жизнь при капитализме отнюдь не сахар. У старшего поколения это ещё можно объяснить старой привычкой, но почему эта привычка не просто живуча, но и отчасти передаётся молодому поколению?

Кроме того, нужно понять, почему после двадцатого съезда именно интеллигенция была так зациклена на антисталинизме, когда другие слои населения отнюдь не концентрировались на этом вопросе. В чём причина? Мне думается, что дело тут в неосознаваемых культурных корнях, которые идут ещё с довольно лохматых времён. Любой уважающий себя интеллигент, на вопрос, кто такой Сталин, машинально ответит: «Кровавый тиран», но совершенно не задумается при этом, что собственно, слово «тиран» означает. Предполагается, что и так всем ясно. Между тем, история этого слова весьма примечательна.

Изначально, в древнейшем греческом языке, оно обозначало просто «царя», но потом стало обозначать правителя, незаконно захватившего власть. При этом жестокого правителя, пришедшего к власти законным путём, греки тираном не называли, то есть древний грек, если бы ему вдруг каким-то чудом стала известна история двадцатого века, не назвал бы тираном Гитлера, пришедшего к власти с соблюдением демократических формальностей.

Но даже начинающий марксист понимает, что поскольку законы выражают волю правящего класса, то само по себе следование законности не есть абсолютное благо, гораздо важнее, чьи интересы выражает та или иная политическая сила. Однако с точки зрения древних греков законность-незаконность прихода к власти того или иного правителя была абсолютной характеристикой, к тому уже они были уверены, что незаконный правитель будет более жесток и подозрителен, чем законный. На практике в античных полисах тиранами обычно называли незнатных правителей, пришедших к власти в результате опоры на торгово-ремесленные слои, и доставалось от них, в первую очередь, наследственной аристократии.

Потом образ тирана стал ассоциироваться с римскими императорами, а в Средневековье это понятие несколько модифицировалось. В средневековой Европе обычной формой правления была монархия, и степень легальности королей была примерно одинаковая, однако именно тогда это слово обретает значение, близкое к современному. Объясняется это очень просто: короли время от времени зарились на земли соседей, но они не могли сказать откровенно, что начинают войну чисто из меркантильных соображений. Нет, как и сейчас, надо было обосновать, что затеваемая война — война благородная и справедливая, а для этого надо было объявить правителя лакомой территории тираном, потому что тогда позарившийся завоеватель автоматически становился благородным освободителем. Если план удавался, то постфактум становилось просто необходимо убедить всех, что соперник был просто исчадием ада, и тут старались придворные летописцы и поэты (именно такую метаморфозу, кстати, претерпело имя короля Макбета, в эпоху Возрождения давшее материал для одноимённой трагедии Шекспира). Так в средневековой культуре утвердился образ тирана, для которого характерны следующие черты:

1) Патологическое властолюбие.

2) Патологическая же подозрительность

3) Готовность казнить направо и налево всех подряд, включая ближайших родственников.

4) Садистические наклонности, то есть желание не просто убить, а сделать смерть как можно более мучительной и унизительной.

Также априорно тиранами и деспотами считались практически все нехристианские правители, ведь по логике христиан там, где нет церковного учения, дела должны были быть на порядок хуже, чем это было у них. Такое отношение было удобным оправданием для крестовых походов, а потом и для завоевания Америк.

Конечно, нельзя отрицать, что среди монархов попадались отморзки с садистическими наклонностями, однако образ тирана зажил в художественной литературе самостоятельной жизнью, имеющей очень слабое отношение к реальности, потому что книжные тираны не имели никаких социально-экономических мотивов для своей жестокости, всё это объяснялось только их кровожадной природой. Это был жупел для аристократии, потому что именно придворные, а не простые крестьяне, были первыми кандидатами в жертвы гнева тирана.

Когда Средневековье стало отходить в прошлое, и стала нарождаться буржуазия, которую тяготили феодальные оковы, то обличение тиранов преобразовалось в обличение самих феодальных порядков, а слово «тиран» стало обозначать любого абсолютного монарха. В это время в обличении тиранов появились экономические мотивы, народ под властью тирана непременно задавлен налоговым бременем(НВ! Для дворянско-аристократической литературы положение черни было безразлично). Но потом, когда феодальный строй уже отошёл в прошлое, и реставрация его стала невозможной, феодальное прошлое стало неиссякаемым источником вдохновения для литературы эпохи романтизма. В сущности, нет очень большой разницы между историческими романами девятнадцатого века, и современной фэнтези. И там, и там действуют короли и рыцари, и «хорошие» короли при помощи верных рыцарей побеждают «плохих», причём «плохие» короли были плохи именно потому, что обладают всеми вышеперечисленными чертами тирана . У начитанного человека осадок от этого неизбежно оставался.

Поэтому после двадцатого съезда образ Сталина в сознании начитанной публики органически лёг на архетип страшного тирана из Средневековья, и именно потому он так прочно лёг в сознание интеллигенции.

Иногда говорят, что интеллигенции свойственен критический склад ума. Увы, это не относится к вбитым в подкорку культурным архетипам. Их усвоение происходит на полубессознательном уровне. Как верующий человек привык не замечать все несуразности и противоречия церковного учения, так человек, воспитанный в определённой культурной традиции, на автомате смотрит на мир через её призму, при этом свято уверен, что никакой такой призмы собственно и нет. Вот почему образ «кровавого тирана» для них также убедителен, как для маленьких детей убедительны Серый Волк или Злой Колдун. А то, что кажется убедительным, нет желания подвергнуть логической проверке. Наоборот, подсознательно этого делать не хочется.

Иногда причины антисталинизма видят в наличии репрессированных родственников. Конечно, этот фактор тоже может влиять, однако преувеличивать его значение всё же не стоит, так как и среди сталинистов есть люди, имеющие репрессированных родственников, а «тираноборчество» антисталинистов обычно не ограничивается исключительно Сталиным, распространяется и на тех, кто ну уж никак не мог им реально навредить. Объектами ненависти тут могут Ким Ир Сен с Ким Чен Иром, Слободан Милошевич, и даже Фидель Кастро с Уго Чавесом, хотя ругань в адрес последних совсем выпадают за грань логики, так как нет никаких оснований для обвинения в сколько-нибудь масштабных репрессиях. Тем не менее, «тираноборец» ненавидит их до такой степени, что приветствует желание определённых кругов США «наводить порядок» в соответствующих странах.

Надо ещё заметить, что нет такой уж большой разницы между придворным поэтом Средневековья и представителем творческой интеллигенции двадцатого века. Средневековый поэт всецело зависел от милости монарха, сейчас поэт, писатель или кинорежиссёр тоже зависит от благосклонности власти. Часто интеллигенты для иллюстрации ужасов сталинизма любят рассказывать истории типа этой:

На правительственный просмотр фильма «Юность Максима» по традиции пригласили его создателей: режиссеров Козинцева и Трауберга. Трауберг болел, и пришел только Козинцев. Естественно, во время фильма он очень волновался и пытался угадать мнение Сталина. В это время вошел Поскребышев, передал какую-то записку, посветил фонариком. Сталин прочитал и буркнул: «Плохо!» Козинцев потерял сознание. Увидев это, Сталин сказал: «Когда очнется этот хлюпик, объясните ему, что „плохо» относится не к фильму!.. Товарищу Сталину весь мир говорит „плохо» — не падает же Сталин от этого в обморок!»

С точки зрения интеллигентного человека это подчёркивает ужасную власть Сталина, потому что в глазах интеллигента «плохо» почти автоматически приравнивается чуть ли не к смертному приговору. Но это куда больше говорит о самом интеллигенте, который боится за устойчивость своего положения. А сталинист только улыбнётся, ведь и ему вслед за Сталиным тоже весь мир(точнее, оппоненты на форумах и в блогах) говорит «плохо». Сталинист понимает, что с точки зрения большевика, прошедшего тюрьмы и ссылки, воевавшего на фронтах гражданской войны и не раз рисковавшего жизнью, такая трусость не может не вызывать презрительного отношения.

Устойчивость антисталинстского треда со стороны технической интеллигенции частично объясняется тем, что они видят мир глазами «творческой» интеллигенции (то есть через неё приобщаются к культуре), а частично тем, что для них любой репрессированный учёный, врач, деятель культуры уже в силу своего социального статуса невиновны по умолчанию, а никаких шпионов и вредителей априори не существует. Думать так было естественно в шестидесятых, когда казалось, что мир устроен очень просто, плохих людей очень мало, и до коммунизма рукой подать, но теперь это воспринимается как анахронизм.