Пелевин и Реставрация

А. Вотречев

1. Политинформация

Общественное бытие определяет индивидуальное сознание. Именно этой марксистской аксиомой руководствуются сегодня не лидеры официальной коммунистической оппозиции, а Путин и Касьянов. Если выстроить в ряд все последние высказывания Путина на пресс-конференциях, данных им за последние полгода, то выяснится, что демвласть сегодня ни на что так не уповает, как на повышение уровня благосостояния граждан РФ. Здесь Путин видит и «естественное» разрешение проблемы с ленинским мемориалом («насытятся — забудут, вынесут»), и укрепление российских позиций во внешней политике («мы буржуев перебуржуим»). Путин не собирается делать никаких резких пиаровских ходов в сторону изгнания и забвения коммунистических реалий недавней советской жизни — все, что можно было сделать для этого в информационном плане, уже сделано до него (и даже чрезмерно, что опасно для новорусской власти), теперь остается лишь подтвердить «жизненным уровнем» демократические декларации. Почему сегодня Путин сильнее по рейтингу коммунистической думской оппозиции? Потому, что она по привычке и довольно слабенько бьет народ в голову (а это у россиян издревле больное и невосприимчивое место), а Путин бьет (точнее — набивает) народ в живот, ведь именно тут по теории рыночников находится у граждан демократического общества основная чакра индивидуального политического предпочтения, сиречь того самого ВЫБОРА, который хотели, чтоб был ВСЕГДА, недавние жирноликие избиратели на лужковских предвыборных плакатах (мол, вот они мы, завоевания контрреволюционного десятилетия, упитанные, уверенные в праведности такой жизни для себя и для всех — смотрите, завидуйте…).

Более того: нынешнее информационное позиционирование официальной коммунистической оппозиции как нельзя лучше встраивается в ельцинско-путинскую политику плавной реставрации капитализма в России. Заметим, что чем дальше продвигаются реформы, тем дальше Зюганов отходит с позиций коммунистической боеготовности на позиции патриотического паразитизма: возникает НПСР, из программ и уставов КПРФ полностью выветривается марксизм. Это — не оппозиция, это — АДАПТАЦИЯ, то есть продолжение паразитарной ревизионистской политики застойной КПСС, процветание идеологической коррупции, выраженной думским мирным сосуществованием с классовым и идейным врагом. Под маской красных патриотов КПРФ становится лакеем и «народным заступником» национального капитала (действительно имеющего счеты с транснациональным), так называемых «честных предпринимателей», давно приватизировавших экс-коммунистическую партию Зюганова. Бытие определяет сознание, а значит — нечего ждать от продавшихся псевдокоммунистов, тем более что контрольный пакет акций КПРФ находится теперь в руках Путина, легализовавшего ее как наиболее карманную по формату оппозицию.

Но есть ли альтернатива такому печальному сюжету, на пару разыгрываемому властью и оппозицией? Есть ли сегодня умная и сильная революционная партия, способная поднять народ на восстание и сбросить власть новых национальных эксплуататоров, подневольных прислужников транснациональных олигархий и американского империализма? Увы, нет. Даже самое радикальное крыло левой оппозиции не находит пока ни смычки с народом, ни (что есть причина первого) адекватного мировой экономической ситуации политтезауруса. Кризис политического, классового и национального самосознания используется буржуями-демократами как пауза, как «молчание — знак согласия». Это затишье было завоевано долгой артподготовкой коммунофобствующего демТВ и весьма последовательным ельцинским искоренением идеологической и осквернением исторической базы для всенародного сопротивления буржуям. Путин показал, что он может довольно смело и устойчиво балансировать между растущим низовым недовольством исторически оскорбленных и теряющих национальную идентичность масс (в истории с гимном) и так же, но чуть медленнее, растущим благосостоянием эксплуататорских новорусских классов.

Что может изменить сложившуюся ситуацию и как вообще ее можно изменить? Об этом на левом фронте думают сегодня все, от мала до велика, от Зюганова (в несбыточных снах) до троцкистов (в самоублажительских выпусках «Рабочей демократии»). Если целью жизни каждого левого является революция, то действительно есть, о чем призадуматься.

2. Эстетика как политика

Казалось бы, какое отношение ко всему вышесказанному имеет Пелевин? На первый взгляд, никакого. Живет себе где-то в Германии, получает прибыли с книжных продаж… Но это только на первый взгляд. Пелевин мастерски выписал сущность Реставрации из подсознательного современности, из реалий 90-х. Хотя молодой прозаик Алексей Цветков и считает, что Пелевин пишет небрежно и невнимательно, все же, лучшего воплотителя в постмодернистском тексте идеи Реставрации мы не найдем.

Пелевин отважился на то, что казалось другим литераторам грязной работой — он взял и одел на глаза банального, мало им методически измененного, рассказчика-повествователя очки демократического ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЯ. Этот рассказчик десантируется в самое больное для демократических глаз время Октябрьской революции и прозревает: у власти хамы, нарядившие опекушинского Пушкина в красный фартук (а мы-то вспоминаем в этом случае недавний триколор на мухинской стальной статуе), у новой власти очевидно проглядывают сатанинские рожки, а правосудие вершат обдолбанные кокаином матросы. Раньше подобные школьные анекдотцы даже такие маститые эстрадники, как Жванецкий или Задорнов как-то стеснялись выносить на большую публику. А Пелевин не постеснялся, смог, да еще на бумаге, да еще таким тиражом. Он и впрямь не мудрствовал: весь накопившийся в процессе демократизации, закопошившийся в каждом уме «россиянина» вследствие болезненной ломки общенациональных образов, бестиарий он литературно легализовал и даже «разработал».

Пелевин — воплотитель и синтезатор наркоманского жаргона поколения «Пепси» и ядовитых изляний художественной богемы 80-х, которые были им подслушаны на анашистских тусовках в мастерских московских художников. Какое отношение он может иметь к Путину или более родному ему Ельцину? Самое прямое: художник всегда выбирает, быть ли ему придворным живописателем желанного царю благолепия или писать свою суровую прозу, такую, что вызовет у царя гнев. А так как быть реалистом в эпоху Реставрации практически невозможно, ибо сама реальность переосмысляется и уходит из-под привычного понимающего ее взгляда современника и видится только сквозь новые общественные линзы, выданные реставраторами, Пелевин сделал самый простой и прагматичный выбор — стал политическим постмодернистом. Это полупьяные московские культурологи окрестили его стиль «фантастическим реализмом» — они лишь слегка уловили, что он делает еще вчера кошмарное, фантастическое реальным.

Вообще, роман «Чапаев и пустота» сам по себе относится далеко не к лучшим образчикам постмодернизма среди отечественных образчиков, однако, он имеет особую политическую и социальную ценность в упомянутом выше аспекте. Нам совершенно неважно, хорош этот роман или плох с точки зрения его узкоэстетического порядка, но нам очень интересно в этой эстетике то, что собственно и выражает политический заказ Реставрации. Идиологемма, под которую (как верно заметил Цветков, на скорую руку) писался роман, предельно проста: за героическими образами советских героев-революционеров современнику Пелевина должна видеться пустота. «Картонные герои» и все такое. Эстетическая обработка этой задачи шла по давно проторенному булгаковскому пути диалога двух временных моментов. В нашем контрреволюционном времени Чапаев и Пустота — сумасшедшие, а в своем (то есть, в ихнем, коммуняцком) — герои с белогвардейскими истоками. В Чапаеве обнаруживаются хорошие манеры и пристрастие к ношению лайковых перчаток, в Пустоте — поэтический талант и декадентские замашки, благодаря которым он весьма непроизвольно пишет («одной левой» копируя стиль пролетарских поэтов) мадригал в честь убитого им товарища Фанерного. Все в романе Пелевина прозрачно — «Фанерный» значит «ненастоящий, липовый, как и все воспетое всевозможными фурмановыми революционное время» — вот что вдалбливает читателю Пелевин. Тотальный пересмотр, а точнее смену оптики с радужной на затемненную — вот что предлагает (уже вполне подготовленному к этому эстетическому добиванию ельцинской контрреволюцией) читателю. Собственно, распространение жанра «телеги» (прежде элитарного, художнического или наркоманского в массах дебилизирующегося компьютерного поколения) практически совпадает с появлением пелевинских романов на книжных прилавках.

Телега Пелевина катится в направлении Октябрьской революции, сметая все на своем косолапом пути. «Омон Ра» профанирует советскую космическую романтику и так или иначе атрибутируется к техническим достижениям советской эпохи, трансформируя плоды знаний в какие-то магические ритуалы, вплетая мифологический тип общественного сознания в советский быт. И на это тоже стоит обратить внимание. Одной из главных подмен демократов, которую они внедрили в политически дезориентированный и дезинформированный постсоветский социум было то, что идеология строителей коммунизма стала мифологией и, соответственно, сознание из материалистического незаметно стало мифологическим. Апостолы Реставрации, те самые партвырожденцы, которые в силу собственного узколобия не сумели на партийных постах постичь великую цель и великие достижения советской иднологии, обвинили для них трансцендентную и непостижимую идеологию мифологией, чем и ознаменовали переход от строительства коммунизма к реставрации капитализма. Соответственно должна была измениться и оценка в широких массах того исторического периода, который провозглашался проклятым, кровавым и позорным.

Предстоит еще не только развенчать подлинно-мифологический тип сознания, которым заразили такие как Пелевин и другие эстетические реставраторы наш народ, но и показать историческое превосходство сознания советского, его объективную, не зависящую от пересмотров и очернения, прогрессивность — показать приближенность разума советского человека не только к коммунистическому, но и к вечному гуманистическому идеалу всего развития человечества.