РКСМ(б)

Написано по воспоминаниям одного делегата из РКСМ(б)

Хуже того, что проснувшись, чувствовал я себя отвратительно, было только то, что в ночь перед этим я не выпил ни капли. Хотя вечеринка была шумная, было полно водки и виски. Наверное какая-то мигрень. Ещё и умудрился проспать…

Разбудил меня стук в дверь. Я быстро накинул на себя какую-то одежду, видимо ношеную уже днём ранее. Разбудивший меня ливанец вежливо дал понять, что меня срочно ждут внизу, у входа в отель. Я наспех умылся, уж этого не сделать было недопустимо. Правда в отеле снова пропало электричество, так что зубная паста разок упала со щётки в умывальник. Спустившись вниз я увидел небольшой автобус. Почти все места в нём уже были заняты делегатами. Там я узнал, что такой же автобус уже давно увёз первую часть группы на место сбора. Мы же, ещё минут десять-пятнадцать ожидали других проспавших.

В окошко автобуса, впервые удалось немного посмотреть на улицы Бейрута при дневном свете. Это красивый город, с добротной архитектурой. Множество зданий сохранили исторические фасады, правда на некоторых из них хорошо виднелись пулевые отверстия — следы уличных боёв гражданской войны. Улицы тихие и немноголюдные. В то солнечное, декабрьское утро, в тёплом автобусе, наполненном шумом разговоров на разных языках и идущем по спокойному и красивому городу, головная боль стала переноситься легче.

Несколько часов мы провели на официальном мероприятии. Слушали выступавших и вопросы к ним из зала. Параллельно я поглощал кофе и чай с какими-то мелкими закусками. Наверняка была возможность позавтракать в отеле, но я явно её разменял на шестой час сна. Перекусив я выпил таблетку ибупрофена. Каждые двадцать-тридцать минут выбегал на улицу, чтобы выкурить сигарету, оставляя руководителя делегации следить за ходом мероприятия в одиночку. В общем, толку от меня было мало. В один из таких перекуров пересёкся с сидевшем на корточках шотландцем, который, как мне показалось, переживал те же симптомы что и я, но, возможно, по другой причине. Паренёк был одет в тёмно-синий спортивный костюм «скинни» фасона и такую же тёмно-синюю кепку. Под кепкой коротко выбритая черепушка, а нижняя часть лица укрыта белёсой щетиной. Он был худощавый, кожа натянута от скул, до углов челюсти и по надбровным дугам, окантованным блеклыми бровями с едва заметной рыжиной. Короче, образ известный нашему брату как «гопник». Ночью перед этим, шотландец объяснял, чем ему симпатичен этот «скам» образ и в чём его классово-культурная символичность. Надо сказать, я тогда заключил: что-то складное в его объяснении действительно было.

— Товарищ, я возможно вчера наговорил какой-то «дичи», надеюсь я тебя не обидел — виновато сказал он.

— Не представляю, о чём ты говоришь. Ничего кроме интересного и важного ты вчера не сказал, по крайней мере в моём присутствии — успокоил я.

Мы перекинулись ещё парой любезностей, после чего я прошёлся несколько десятков метров по улице. Людей почти совсем не было, разве что неподалёку бегали мальчишки лет двенадцати, громко перекрикиваясь между собой. Мне в тот момент почему-то пробралась в голову мысль, что я с удовольствием пожил бы в этом городе, хотя бы несколько месяцев. В уме крутились разные фактики, которые я успел нахватать во всяких «википедиях» и других источниках перед поездкой и хотелось понаблюдать за социальной и политической жизнью Ливана, чтобы хоть немного разобраться в местной культуре и в необычной форме государственности.

Когда официальное мероприятие закончилось, нам сообщили, что мы отправляемся в палестинский лагерь беженцев в западном Бейруте. К тому моменту у меня уже было слабое представление о том, что это может быть за место: я знал, что это территория, населённая бесправными палестинцами, которые несколько поколений назад были вытеснены со своих домов войной и насильственными выселениями и попали в чудовищную ловушку; я знал, что там нет закона, кроме силы оружия; знал, что там царит нищета и голод. А не понимал я на тот момент только возмутительной реальности, стоящей за этими сухими фактами. Пока ехали, вспоминал отчёт товарища, прежде бывавшего там. Пытался подготовиться к тому, что вспомнилось.

Сперва мы посетили небольшой пустырёк, заросший невысокой травой и окружённый ветхими, кустарными строениями и базаром. На одной из стен было написано «Резня в Сабре и Шатиле». В сентябре 1982 года армия Израиля заблокировала выходы из территорий района Бейрута Сабра и палестинского лагеря беженцев Шатила, чтобы мирное население не могло уйти. На эти же территории ночью вошли боевики христианской партии «Фаланга» и вырезали более тысячи человек. По свидетельствам различных источников, убивали преимущественно холодным оружием. Оказалось, что под лужайкой, на которой мы собрались, лежат и тлеют сотни тел мужчин, женщин, стариков и детей убитых в той резне. Мы там были, чтобы почтить их память. С речами выступали несколько делегатов. Любопытные детишки, на вид от 5 до 8 лет, в обносках, сланцах на босых ступнях, чумазые, скучились вчетвером метрах в семи от нашей группы. Они наблюдали за нами, улыбались и энергично переговаривались друг с другом. Ещё двое, чуть поодаль, играли в футбол пустой пластиковой бутылкой. У прохода на пустырь собрались взрослые местные — в основном женщины и старики. Они тоже наблюдали за нами и внимательно слушали выступавших, когда те говорили на арабском.

От места захоронения мы пешком отправились до лагеря через базар и жилые кварталы. По пути к нам подходили женщины и девочки, порой моложе десяти лет. Они протягивали руку глядя в глаза и просили милостыню. Одной девчушке на вид было едва ли лет восемь. Глаза чернющие — радужку не отличить от зрачка. На личике, местами прикрытом пружинками графитовых прядей, разводы от грязи и слёз. И одежда вся чёрная. А взгляд такой, будто она старше меня в полтора раза, будто все мои дела и заботы — пыль на столе, которую легко смахнуть, было бы только что на этот стол поставить. Все обесцененные ливанские купюры я в суматохе оставил в номере. Нечем было сиюминутно заткнуть свою совесть. Что-то брякнул на непонятном ей английском, какое-то извинение, а она по тону наверняка услышала что-то вроде «ничего у меня нет. Уйди с дороги, я спешу». А я думал, что «лучше бы я провалился. Лучше бы я шёл глядя вверх и не видел ничего, что нельзя исправить, даже оторвав себе обе руки. Лучше бы я сортировал мусор и стал вегетарианцем, чем посмотрел в глаза этой девочки».

Уже минут через двадцать мы двигались колонной по узкой улице, то ли грунтовой, то ли покрытой избитым асфальтом, зажатой низкими постройками, напоминающими гаражи. Впереди высились трущобы лагеря: здания до семи этажей, сгрудившиеся, как пассажиры вагонов эконом-класса индийского поезда. Между домами растянуты верёвки с сохнущим бельём и бесконечная паутина спутавшихся проводов. Казалось, что только за эти верёвки и провода, постройки лагеря держатся от коллапса. Всё в этих трущобах имело вид стихийного обрастания простыми бытовыми решениями и вызывало ощущение безнадёжной аварийности.

На полпути по той узкой улице располагался блокпост Народного фронта освобождения Палестины. Оттуда несколько бойцов вооружённых автоматами Калашникова присоединились к нашей группе, чтобы обеспечить её безопасность на время пребывания в лагере беженцев.

Из разгара дня, зайдя в лагерь, мы оказались в сумерках. Не было ни одной улицы, которая не выглядела бы скорее как коридор. Дистанции между зданий едва достигали трёх метров. Стены домов при этом так высоки, что только множество раз отражённый от серых стен солнечный свет, скупо оседал на улицы. И по этим тощим улицам толпились тощие палестинцы; треща слабо заглушенными двигателями шныряли мотороллеры и скутеры; перебежками трусили уличные кошки. Некоторые улочки были не больше полутора метров в ширину, при этом высота стен зданий была в три-пять этажей. Для страдающих клаустрофобией это место не подходит. Но живущие там палестинцы не особо-то его выбирали.

Большинство местных с интересом смотрели на нас. Детишки шныряли под ногами, бросали взгляды то на одного делегата, то на другого. «Эльхурийату Лифиластина!» кричал в нашу сторону один из мальчишек лет семи.

Мы посетили бывшую церковь или что-то вроде того. Только теперь это помещение было превращено в склеп, где захоронены «граждане» этого лагеря, погибшие от рук израильской армии и ливанских фалангистов. Света там не было вообще. Мы осматривали всё с помощью фонарей смартфонов. На стенах были развешены множество фотографий арабов разных возрастов. И всё же слишком много лиц на портретах были молодыми. Девичьи улыбки в хиджабах. Мальчишечьи улыбки, с едва показавшимися, редкими усиками под крутыми носами. Может и не так уж много там было таких фотографий. Но мало не покажется. Вот и не показалось.

Бойцы НФОП охраняли помещения, в которые мы заходили: один стоял у входа и ещё двое ниже и выше по улице, приглядывались к прохожим и старались не терять из виду никого из нас. Когда мы двигались по лагерю слабо-организованной цепочкой, один из них шёл впереди, один позади и ещё один или два в середине нашей колонны. Они были неплохо экипированы: новенькая полевая форма; небольшая разгрузка; автомат был закреплён по-современному – приклад тянулся к правому плечевому суставу; правая ладонь держала рукоять; ствол, пересекая по-диагонали торс бойца, смотрел в землю.

Наконец мы вышли на небольшое, открытое пространство, метров тридцать на пятнадцать. По здешним меркам это можно смело называть «площадью». На стенах было множество плакатов связанных с Фронтом и памятная доска Абу Али Мустафе. Делегаты осматривались, фотографировались на смартфоны. А в центре площадки несколько мальчишек играли с изрядно изношенным футбольным мячом. Он был грязно-серый, на нём не осталось ни одного пятиугольника искусственной кожи. Парень, что выглядел постарше остальных, лет на четырнадцать, увидев нас, начал демонстрировать свой навык – набивать мяч ногами и не давая ему коснуться земли. Как и у большинства других детей в этих местах, на его, покрытых пылью ступнях, были только дешёвые полиэтиленовые сланцы. Но это не мешало ему набивать мяч десятки раз не уронив. Затем ребята перешли к игре в «квадрат». Нас тем временем начали зазывать в помещение, где мы должны были встретиться с представителем Фронта и узнать, в каких условиях живут палестинцы в Ливане. И в общем-то многое начало вставать «на свои места». С этой встречи, и из информации, которую я стал искать в интернете после этой поездки, я выяснил что в Ливане: палестинские беженцы не имеют права работать на высококвалифицированных должностях; не имеют права ремонтировать дома в своих лагерях или строить что-либо; палестинские беженцы не имеют права на образование и медицину – специальные школы и больницы для них обеспечены ООН; палестинские беженцы не могут получить никаких паспортов, и, соответсвенно, покинуть Ливан.

Зал в котором мы слушали представителя Фронта был совсем небольшим и слабо освещённым. Он был оснащён потолочными вентиляторами и даже направленными лампами, дававшими резкий свет на президиум. Всё это оснащение было сделано кустарно, из очень дешёвых материалов и оборудования. Некоторые вентиляторы висели лишь на питающих их проводах, от чего вращение их лопастей напоминало крылья стрекозы. Они вызывали чувство ненадёжности. В зале стоял затхлый запах сырости.

В какой-то момент, пока выступал представитель Фронта, за спинами делегатов прозвучали три или четыре громких хлопка, за которыми последовал угасающий гул железа. Все обернулись.

– Извините! Извините! Всё хорошо! – подняв ладони говорил ливанец стоявший у входа. Оказалось, что он неосторожно распахнул металлическую дверь, запустив её в потолочный вентилятор. Все расслабились и повернулись обратно к президиуму.

После завершения встречи, мы вышли из зала на площадку, а там детишек стало раза в три больше. Они с любопытством облепили делегатов. Шотландец стал играть с ними в мяч и общался с ними так, как будто многих из них давно уже знает. Один из мальчишек задал мне какой-то вопрос и ливанец стоявший рядом перевёл:

– Он спрашивает не из Германии ли ты?

­– Нет, я из России.

Мальчик что-то говорил мне, а девочка рядом с ним громко засмеялась.

– Что он сказал? – спросил я ливанца.

– Я не понял… Его сложно понять.

– Или ты из вежливости не переводишь? – улыбаясь уточнил я.

– Нет, нет! В самом деле – не понял – ответил ливанец, и лицо его сделалось серьёзнее.

Смотреть на эту детвору было по-особенному приятно. Несмотря на неприемлемо нищенские условия их жизни, на суровый быт, на поражение в правах, на пути их взросления, напоминающие тропы по минному полю, эти маленькие палестинцы отказываются отдавать всем врагам на свете своё детство. Оно написано на их лицах, звучит в их голосах. И хоть многим из нас, взрослых людей, чудовищные условия их детства незнакомы, поверьте мне, глядя на них, слыша их смех, все вы вспомнили бы о своём нежном возрасте с самой доброй тоской. Они перешучивались, показывали на нас друг-другу пальцами, звонко и искренне хохотали, или с неловкой улыбкой опускали глаза, смущались, стеснялись, перешёптывались, и, конечно же, пинали друг-другу свой избитый тапочками и босыми ступнями, футбольный мяч. От ударов он издавал булькающий звук – ниже барабанной бочки, как будто отпустили натянутый толстый жгут: «пууумммммм». И вот этот мячик случайно загнали на какое-то перекрытие из сетки рабица, на высоту метра в два с половиной. Какой-то маленький бесёнок немедленно вскарабкался на это перекрытие, и, сидя на заборе взял в руки мяч, запрокинув его за голову решал, кому швырнуть. Множество детей начали кричать ему, призывать мяч взмахами рук, а мальчишка осматривался и решал секунд, наверное, десять, прежде чем запульнуть серый шарик вниз. А мы, оглядываясь на ребятишек, уже уходили с «площади».

Уже темнело. Пройдя метров тридцать мимо поста Фронта на выезде из Лагеря, мы услышали позади какую-то суету. Почти все обернулись. Тревожно сигналя и распугивая малочисленных пешеходов, из трущоб мчался мотороллер не снижая скорости. Он проскочил мимо блок-поста и летел в нашу сторону. На мотороллере было три молодых человека: сидящий спереди рулил и сигналил; тот, что сзади – кричал что-то прохожим, видимо призывал дать им дорогу; а третий, что между ними, был без сознания. Голова и обнажённый торс его облокотились на водителя, из носа и рта по его груди и на спину рулящего бежали струйки крови. На спине и боках парня уже проявились красноватые пятна от чьих-то ударов.

– Подрался видать – объясняюще предположил ливанец, когда мотороллер уже отдалялся от нас.

– А чего подрался-то? С кем? – переспросил кто-то из делегатов.

– Да откуда ж я знаю? Молодым тут часто крышу срывает. Может просто не пропустил на улице чей-то мопед, или ещё какая-нибудь глупость.

* * *

И вот стемнело… Нас привезли в центр Бейрута, накормили в каком-то офисе принимающей организации. Я вышел с сигаретой на балкон, и, в очередной раз, любовался звёздным небом. Звёзды там видно необычно хорошо. Возможно это отчасти связано с тем, что большая часть города почти всегда лишена электроэнергии, но и прозрачность воздуха там особенная. Парадоксально желание насмотреться звёздным небом: чем больше видно звёзд, тем небо прекраснее, тем сильнее хочется им насмотреться. И тем невозможнее это сделать. «Больше сыра — меньше сыра».

Там, на балконе, я сделал главное заключение из всего увиденного: как хорошо, что у палестинцев, несмотря ни на что, родятся дети. И сегодня это моё заключение только укрепляется. Надо, чтобы этот народ выжил.

Пётр Палашов