Правозащитники
Быль.
Духота страшная… Ни днем, ни ночью от неё покоя нет. С ума сошла природа в этом году, уже целый месяц жарит и жарит! От полужидкого асфальта веет как от мартеновской печи, пылища… Ползают слухи о конце света, о глобальной экологической катастрофе, цитируются мутные строки Нострадамусовского бреда…
* * *
Чувыркин наконец-то дождался своего рейса. Боясь попасть в пробку, он приехал на городской автовокзал задолго до прихода автобуса, и целый час убивал время, слоняясь по залу ожидания, выискивая себе место попрохладнее. От нечего делать, он часто выходил на улицу покурить, становился в тенёк и созерцал вокзальную сутолоку, слушал неизменное «з-з-золото, сотовые телефоны куплю, продам» и вдыхал божественные ароматы скверного фаст-фуда.
Ранний приезд принёс и некоторую пользу: Чувыркин один из первых протиснулся в душный автобус, взгромоздился на своё место и теперь лениво наблюдал посадку. Распаренные пассажиры с потными билетиками в руках рвались в автобус с таким напором, как будто это была последняя шлюпка на тонущем корабле.
— Женщина, не толкайтесь!
— Кто толкается? Я толкаюсь!? Да это вы, бабуля, толкаетесь!
— Где вы бабулю увидели? Вы хоть глаза бы с утра промыли!
— У тебя какое место? Ты бы не мог пересесть на восемнадцатое?
— Нет. Солнце будет с той стороны!
— Чё тебе трудно? Все вы уроды, каждый за себя!
— На себя посмотри! Свинина!
— Не давите там сзади! Озверели все! Демократы!
— Дед, ты-то куда с рюкзаком прёшься, сидел бы дома! Тебе ж помирать скоро, а ты лезешь!
Рядом с Чувыркиным плюхнулась в кресло какая-то чума, одетая, несмотря на жару, в длинную юбку, голова её была обмотана плотным платком. У неё было благостное лицо без следа косметики. На соседнем ряду свои места заняли молодой человек фанатского вида с бритой головой и тяжеленными ботинками и его такая же дегенеративная подруга с плеером и пакетом вонючих чипсов. Фанат стал глядеть в окошко, повернув к проходу плотный затылок с вытатуированной свастикой, подруга «арийца» упёрлась высоко задранными коленками во впереди стоящее кресло и жизнерадостно зачавкала чипсами. Перед фанатом, вызвав его крайнее неудовольствие, разместилась четвёрка «расово неполноценных» азиатов-гастарбайтеров.
Наконец все места в автобусе были заняты. Две бабули, сидящие впереди, начали неспешную беседу о насущном. Тем у них на долгую дорогу было предостаточно, начали они с самой волнующей — о пенсиях. Пенсионная реформа настолько запутала в расчётах всех пенсионеров, что после огромного количества «валоризаций», «перевалоризаций», «индексаций», «базовых составляющих» и «поправок к закону» они были вынуждены вычислять размер своей пенсии, применяя ряды Фурье и теорему Остроградского-Гаусса.
Чувыркин достал из кейса пару купленных на вокзале газет. Первую он только пробежал глазами, это была запредельно тоскливая газета областной администрации. Первая полоса радостно извещала о том, что в некой 128 школе был отремонтирован спортзал, на торжественное открытие которого явился аж целый губернатор с толпой придворных и подарил школе баскетбольный мяч, отчего автор статьи был в крайнем умилении. На остальных полосах печатались какие-то огромные таблицы, обильно пересыпанные терминологией типа «секвестирование», «реинвестирование», «потребительская сума». Чувыркин уже давно для себя решил, что этот птичий язык нужен чиновникам, как знаменитый жаргон офеней-коробейников в старой России, чтобы их никто посторонний не мог понять.
Чувыркин перевернул газету на последнюю страницу, надеясь увидеть там кроссворд, но там был только портрет кандидата в депутаты от партии «Единственная в России». Будущий депутат прославился год назад тем, что предложил разгонять митинги оппозиции не водой из водомётов, а жижей из канализации. К митингу подгоняется спецмашина МВД, в канализационный люк опускается шланг, мощный насос начинает качать, а специально обученные сотрудники органов распыляют д…мо в сторону инакомыслящих. Зерно дьявольской задумки заключалось в том, что избитые дубинками или сбитые на асфальт водомётом лидеры оппозиции становились бы героями в глазах народа, а вот облитые д…мом с головы до ног вряд ли воспринимались бы всерьёз и вызывали бы только насмешку. Да и любой облитый участник митинга испытает дискомфорт и побежит побыстрее отмываться, митинг сам собой и рассосётся, что, как говорится, и требовалось доказать.
Оторвавшись от газеты, Чувыркин огляделся: пассажиров начало одолевать нетерпение и они загалдели.
— Слышь, водила, чё стоим?
— Езжай давай!
— Мы на поезд опаздываем!
— Только вы одни опаздываете! Да мы ещё раньше вас опаздываем!
За Чувыркиным восседал молодящийся бородач с нервным лицом и беспокойным взглядом. По неврастеничному подёргиванию, расширенным глазам, бороде и неряшливой одежде Чувыркин сразу признал в нём профессионального правозащитника. Казалось, в салоне повеяло перестроечным «ветром перемен» и «правами человека». Сколько их было в чувыркинской юности, бог ты мой! Усатенькие, в растянутых свитерках, во времена перестройки они выползали из уютных гнёздышек многочисленных НИИ и КБ, обличали «диктаторский режим», «тоталитарное государство» и молились на сорок сортов соевой колбасы. Обмирая от страха, они выходили на митинги и криво построенные баррикады защищать «молодую российскую демократию». Они знали, что за это им ничего уже не будет, разваливающееся государство уже не обращало внимания на подобную вакханалию. Но потом друг перед другом на грязных кухнях они рассказывали о собственных подвигах в борьбе против «кровавой гэбни», часто запутываясь и безбожно привирая. В наше время бороться им было уже не с кем, да и милиция перестала церемониться в методах борьбы с вольнодумием, поэтому, постаревшие и обрюзгшие, они выплёскивали нерастраченную энергию в сутяжничестве, бесконечно защищая свои ущемлённые правишки по любому поводу в многочисленных судах.
Супруга правозащитника тоже обладала характерной для правозащитницы внешностью. Чувыркин давно заметил, что женщины-правозащитницы, как правило, чем-то похожи на килек: такие же сухие, тощие, с выкаченными безумными глазами. Она вынула из сумочки томик то ли Ахматовой, то ли Цветаевой, то ли ещё бес его знает какого гумилёва, и победно оглядела окружающих. В её рыбьих глазах засветилось осознание собственного величия; ведь окружающее её «быдло» либо дремало, либо тыкалось в мобильники, в лучшем случае читало жёлтенькие газетёнки, а она — интеллектуал, и даже в дороге не теряет времени, а тратит его на чтение тягучих стихов автора из джентльменского набора отечественных либералов.
Водитель открыл дверь для последних опоздавших пассажиров. Это была взмыленная молодая мамаша с румяным от жары карапузом на руках и, видимо, её дочка постарше, лет десяти, такая же взопревшая на беспощадном солнце. Весь автобус с любопытством уставился на неё, гадая, куда же она усядется, если все места уже заняты. Она подошла к месту, где сидел правозащитник с супругой, озадаченно посмотрела в свой билет и спросила у «отца русской демократии», чуть задыхаясь от жары и тяжести годовалого малыша на руках:
— У вас какое место?
— У меня двадцать седьмое, а в чём, собственно, дело?
— У нас — двадцать седьмое и двадцать восьмое.
Интеллигент нервно дёрнулся:
— У нас те же. Вы что, хотите нас с мест согнать?
— Нет, я просто выяснить хочу.
Они обменялись билетами и некоторое время подозрительно их изучали. Подошёл водитель.
— Что случилось?
— Да вот, у нас места двойные, — уныло произнесла молодая мать, видимо, в уме прикидывая, сколько времени сейчас придётся выяснять, доказывать, а тяжёлый малыш здорово оттягивал руки.
— Да-да, двойные места, и мы первые их заняли, обратите внимание,- подтвердил правозащитник, — И в автобусе любой скажет, что мы первые пришли. Не надо опаздывать!
— Разберёмся, граждане, разберёмся!
— А что тут разбираться, пусть на следующем едет! — подпрыгнул на месте интеллектуал.
— Правда, поехали уже, сколько стоять можно! — раздались отдельные голоса.
— Вы когда билет покупали? — спросил водитель бородатого.
— Я предварительно брал, а какое это имеет значение? — немедленно ответствовал тот. — Почему вы меня только спрашиваете? Вы её тоже спросите. — Он ткнул пальцем, едва не попал в лицо карапуза.
Водитель взял оба комплекта билетов и на время погрузился в изучение. Потом его лицо просветлело.
— Так у тебя билет на шестнадцатое число, а сегодня четырнадцатое!
Либерал выхватил билеты из рук водителя, некоторое время подслеповато водил по ним глазами. Его супруга заглядывала через плечо.
— Да, верно. Но я в кассе просил на четырнадцатое! Мне ошибочно дали!
— Это твои проблемы, — произнёс водитель набившую оскомину фразу, — Покинь автобус и приходи шестнадцатого.
— Но мне сегодня нужно! Я и так опаздываю! Граждане, да что ж это делается! Сами билеты неправильно продают, потом из автобуса вышвыривают! — заблажил правозащитник на весь автобус.
— Вот такая страна. В Европе моментально бы разобрались и на такси отправили, да ещё бы компенсацию выплатили. А у нас как со скотами обращаются, — подала скрипучий голос его воблообразная супруга.
— Давайте выметайтесь! — обозлился водитель. Он сел за руль и включил двигатель. Люди, как одно живое существо, облегчённо шевельнулись. Гастарбайтеры вознесли глаза к потолку и сложили лодочками ладони, совершая молитву.
— Поехаль, шайтан-арба! — прокомментировал их намаз «ариец» и довольно заржал. Захихикала и его подруга. Фанат хотел развить свою мысль и дальше, но с места приподнялся один из азиатов, хорошо сложенный крепыш, эдакий батыр из народных сказок, и мрачно глянул на «белого волка». Загорелое скуластое его лицо не сулило ничего хорошего. Эх, бритоголовому бы ещё с пяток бойцов, он бы показал этому «неполноценному» преимущество белой расы! А сейчас он скромно потупил глаза и пробурчал себе под нос что-то вроде «понаехали, отбирают рабочие места у чистокровных русичей».
Однако автобус так и не мог тронуться, правозащитник и его верная подруга продолжали сидеть, а мама с двумя детьми стоять. Водитель приподнялся с места и демонстративно взялся за монтировку. Интеллигент страшно побледнел, но страсть отстаивать свои права победила инстинкт самосохранения, и он остался сидеть, до боли в костяшках пальцев вцепившись в ручку кресла.
Водитель некоторое время примеривался, с какого боку въехать правозащитнику монтировкой, затем, решив не связываться, вышел из автобуса и удалился в сторону вокзала. Либерал торжествующе оглядел пассажиров. Через минут десять водитель появился вновь, он вёл за собой пару блюстителей порядка классического вида: «демократизаторы» на боку, автомат за плечами, хрипяще-шипящие рации в нагрудных карманах, бронежилеты, в которые с трудом впиханы роскошные пивные животы, и олигофренические лица. Похожи они были друг на друга, как двое из ларца (видимо, такие круглые и наглые рожи им дают в комплекте с оружием и формой), и отличались лишь лычками. Побледнев ещё сильнее, интеллигент напрягся.
— Чё за проблемы, Борода? — обратился один из свистулькиных к правозащитнику, поигрывая дубинкой. — Выходить сам будешь, или тебе помочь?
— Тамара, доставай фотоаппарат и фотографируй! — торжествующе завизжал либерал. — Фотографируй всё, что видишь! Потом суд увидит, как эти сатрапы права человека нарушают! Фашисты!!! Я не для того боролся с совками, чтобы вы меня из автобуса вытаскивали! Тоталитаризм!!!
Получив обвинение в тоталитаризме, «транспортники» озадаченно «повисли». Им ещё не попадалась такая беспокойная жертва; то ли дело гастарбайтеров-террористов ловить: те сами в ноги кланяются и денежки ещё суют.
— Может, не будем цирк устраивать? — наконец проговорил один из них довольно миролюбиво. Почувствовав слабину блюстителей, либерал повёл наступление:
— Я на вас в суд подам! Пусть ваши внутренняя служба безопасности с вами разберётся! Это вам не тридцать седьмой год! Прошло время «чёрных воронков», поняли!? Душители свободы!
Слабо поняв, что к чему, особенно про тридцать седьмой год, оба дяди стёпы решили посовещаться с начальством и медленно пошли к выходу. Кто-то из пассажиров обидно хихикнул. Чтобы не потерять уважения, представители правопорядка начали грозно присматриваться к пассажирам. Скользнули равнодушно по бритоголовому затылку «сверхчеловека» и его свастике, покосились на тощие колени его соседки и заметно оживились, увидев кучку азиатов, которые при виде милиции инстинктивно сжались и заискивающе заулыбались.
— Документики приготовим на проверку! — грозно зазвенел голос старшего. Он небрежно пролистал поданные аляповатые паспорта какой-то банановой республики с просторов бывшего СССР, потом кивнул напарнику, и они довольно ловко вытащили крепыша с кресла и поставили его на четвереньки в проходе. Обыскав его в такой неудобной позе, они завернули ему руки за спину, нацепили наручники и поволокли к выходу. Азиаты осторожно зашептались; выждав паузу один из них, седоватый мужчина, пошёл следом. Бритоголовый фанат торжествующе заулыбался.
Отведя задержанного, видимо, для «выяснения личности» скромные работники внутренних органов вернулись уже втроём, с ними был экземпляр с погонами капитана, с таким же «умным» лицом. Соседка Чувыркина шумно вздохнула, мол, «гордыня человечья», и обернулась к соседу. Пока милиция совещалась возле автобуса, Чувыркин успел выслушать её рассказ о поездке к очередному святому месту в области, с которого она теперь возвращалась. Она ездила в полуразваленный совхоз (ныне какое-то ОАО) недалеко от города. Совхоз стал известен тем, что два года назад один из трактористов (Чувыркин очень удивился, потому как думал, что все трактористы у нас в стране вымерли как динозавры), непонятно что до этого выпив, увидел в поле матерь божью. Теперь на этом месте воздвигнута часовня, и паломники-бездельники толпами ездят в совхоз, неимоверно радуя директора, который уже построил в селе две гостиницы.
Ребёнок на руках молодой мамы запищал, и это послужило сигналом для отряда транспортной милиции. Пять человек теперь приблизились к месту правозащитника. Началась словесная дуэль, за которой последовала безобразная сцена. Милицейский капитан взялся было за шиворот интеллигента, но правозащитница вцепилась зубами в волосатую кисть блюстителя. На помощь капитану бросился сержант и попытался оттащить боевую даму от супруга, перегнувшись через впереди стоящее кресло. Какая-то плотная женщина с лицом базарной халды, сверкая золотыми зубами, закричала дурниной на весь автобус:
— Мужчины! Есть ли в этом автобусе мужчины!? Ну помогите милиции родной, видите, она не справляется! Дайте в морду этому паразиту, я опаздываю из-за него!!!
Чувыркин постарался изобразить глубоко спящего, опасаясь, что халда после обращения к абстрактным мужчинам, начнёт конкретизировать и обратится к нему. А ему страсть как не хотелось идти бить кому-то морду!
Мужчина с задних рядов, с лицом решительным и праведным, встал во весь рост и заорал:
— Ну-ка, сионист, марш из автобуса! Подгребли всё под себя, русским житья не даёте, олигархи чёртовы, иудино семя! Всех казаков в революцию расстреляли, так и теперь покоя не даёте!
Почему антисемита так волновала проблема казаков, никто не понял. Услышав в свой адрес обвинение в жидобольшевизме, либерал настолько обомлел от нелепости упрёка, что перестал на некоторое время трепыхаться. Затихла и милиция; воспользовавшись оцепенением, супруга правозащитника прорвалась сквозь милицейский кордон, и, растрёпанная и румяная, выскочила из автобуса.
— Ложись под колёса, не давай ехать никому! Всем автобусом в суд пойдём! — орал ей вслед правозащитник.
Неожиданно в автобус вошла строго одетая женщина с суровым и властным лицом, видимо из вокзальной администрации. Она бойко протиснулась сквозь толпу блюстителей и подошла к борцу за права человека. По-видимому, она была в курсе дела, поэтому сказала ему сразу чётко и обоснованно:
— Вы взяли билет не на то число, но на каждой кассе вокзала большими буквами написано «Проверяй билеты не отходя от кассы». Это ваша прямая обязанность как пассажира. Вы нарушили свою обязанность, поэтому немедленно покиньте салон автобуса!
Неожиданно для всех правозащитник, не сказав ни слова, поникнув головой, встал и покорно поплёлся к выходу. Толпа народных защитников так же покорно поплелась вслед за ним. Строгая женщина, победно оглядев салон, с достоинством вышла. Пассажиры через окно увидели, как чета правозащитников грустно поплелась в зал ожидания. Навстречу им бежал к автобусу тот гастарбайтер, который пошёл выручать товарища. Под глазом его светился свежий фингал, бежал он один. По всей видимости, его напарник оказался настолько опасным «террористом», что его не отпустили. Азиат занял своё место, женщина с детьми тоже села на отвоёванные места. Теперь в автобусе было только одно свободное место…
Всю дорогу Чувыркин помалкивал, обдумывая происшествие. «Мерзкая каста правозащитников, расплодились после перестройки и до сих пор ещё не вымрут. Этот бородатый негодяй ради своего ущемлённого самолюбия будет качать права даже перед женщиной с детьми». То, что он сам не ответил на призыв к «настоящим мужчинам в этом автобусе», Чувыркин почему-то забыл.
По приезду к месту назначения, Чувыркин отправился не в гостиницу, а в облюбованное ещё в прошлую командировку кафе, чтобы «снять стресс». В зале кафе было прохладно, и он позволил себе заказать не пива для охлаждения перегретого организма, а коньяку. Когда ему принесли заказ, он выпил, закусил сыром и с жадностью принялся за салат. Неожиданно на зубах противно скрипнула яичная скорлупка, случайно оказавшаяся в салате.
— Официант! — резко выкрикнул Чувыркин. К нему подбежала обслуживающая его молоденькая девочка с испуганным видом.
— Ты чего это мне подала!? А!? Помоями кормишь!? Быстро зови мне старшего администратора кафе или менеджера или кто у вас там, мне чихать! И жалобную книгу захвати, я пропишу вам там! Совсем оборзели, я вам что, свинья, чтобы скорлупой меня кормить!?
Девчушка ринулась к служебному входу, затравленно оглядываясь, а Чувыркин продолжал бушевать:
— Гады! Фашисты! Я на вас в суд подам!!!
* * *
Духота страшная… Даже вечером жарко. Жарко всей огромной стране, вся страна мается от жары, пыли, от бессильной маеты и злобы. И так хочется всем грозового ливня! Чтобы засверкали молнии, задул порывами освежающий ветер и хлынул дождь. Смыл бы он пыль, снёс бы потоками весь мусор с земли в реки и унёс бы его навсегда. А земля засияла бы, чистенькая, умытая, и в задыхающиеся от духоты лёгкие хлынул бы резко пахнущий озоном воздух. Но пока ещё всем душно…
